Китай в мире: оценка сценариев и доступных опций

размер шрифта: Aa | Aa
29.01.2008 17:48

«Возрождение» Китая в качестве центра влияния глобального значения влечет за собой необходимость понимания всего комплекса трендов и сценариев, связанных с данным процессом. При этом, в экспертной среде присутствует значительное количество разнородных по сути и полемичных мнений насчет будущего Китая и целей, которые преследует официальный Пекин. В связи с этим, аналитическая группа журнала «KAZENERGY» попытается дать собственное видение вероятных процессов, сконцентрированных на Китае.

Оценка текущих тенденций
Понятно, что Китай в процессе усиления собственных позиций в мире, укрепления геополитической и военно-политической составляющих будет стремиться так или иначе реконфигурировать весь комплекс трендов, в том числе и дилемм безопасности, в которые он вовлечен.
В целом Китай будет вынужден в обозримой перспективе сбалансировано решать несколько ключевых дилемм:
первое, обеспечение «выживаемости» режима Коммунистической партии Китая, одновременно поддерживая внутреннюю стабильность и национальное единство, в том числе через использование доктрины «регулируемого национализма»;
второе, поддержка высоких темпов экономического роста, прежде всего в контексте повышения уровня доходов населения, привлечения дополнительных инвестиций, усиления технологической модернизации экономики (стоит отметить, что Пекин рассматривает экономические достижения в качестве основной цели, способной стать инструментом разрешения всех дилемм безопасности);
третье, недопущение окончательного легального отделения Тайваня от материкового Китая, и по возможности, достижение формальной версии объединения в рамках концепта «одна страна, две системы»;
четвертое, консолидирование и усиление военно-политического потенциала, включая реформирование НОАК в целях повышения ее мобильности, технической оснащенности, и способности действовать в условиях высокотехнологичного конфликта, и достижение способностей по «внешнему» проецированию военной силы;
пятое, усиление совокупной национальной мощи Китая – своеобразный концепт оценки государства, учитывающий не только военную составляющую, а взаимодействие экономического, дипломатического, политического потенциалов в комплексе
и, наконец, шестое, многокомпонентное сдерживание воздействия внешних акторов и, по возможности, постепенное проецирование своего внешнего влияния.
Когда цели обеспечения безопасности выражаются в подобном виде, как набор общих, долгосрочных устремлений, руководство Китая рассматривает их в качестве единого комплекса, все составляющие которого так или иначе равноценны. Однако в процессе их достижения, когда руководство государства вынуждено определять среди них наиболее значимые приоритеты, порядок и возможные доступные опции достижения данных целей, начинают возникать серьезные и, зачастую, болезненные кратковременные противоречия и тупиковые ситуации.
Более того, каждая из этих целей также требует значительного, постоянно возрастающего использования ресурсов, что выражается в необходимости «распределения» этих ограниченных ресурсов между ними, а также второстепенными задачами. К примеру, одним из наиболее рискованных моментов в ближайшее десятилетие для Китая может стать адаптация стремления поддерживать высокие темпы экономического роста к основополагающей необходимости сохранять политическую стабильность.
Однако главная проблема не в самом росте потенциала Китая, а в том, как китайское руководство будет использовать новые возможности, и в состоянии ли оно адекватно воспринимать существующие дилеммы безопасности и комплекс отношений с другими акторами, в том числе и Казахстаном, с точки зрения продолжающих возрастать «способностей» государства.
В то же время, кумулятивный эффект явного прогресса Пекина заключается в том, что Китай рассматривается, прежде всего своими непосредственными соседями, совсем по-другому, нежели чем даже несколько лет назад.
Особенно стоит отметить, что с 1997 года появляется возможность определить развитие китайского варианта стратегии «мягкого» влияния, вместо жестких подходов, использовавшихся ранее. Начиная с этого времени, Китай внедряет новую схему взаимодействия по созданию собственной системы безопасности, разработанную вице-министром иностранных дел Ван И, и известную как «новая концепция безопасности». В первую очередь, Пекин, как минимум официально, начинает склоняться к временной доктрине межгосударственных отношений, основанных на принципе «выигрыш-выигрыш».
Показательно, что Китай преднамеренно контрастирует открытое использование подобного принципа со стратегией США, главного соперника Китая в регионе, которая интерпретируется Пекином как представляющая опасность для суверенитета государств, прежде всего Юго-восточной Азии. При этом Китай старается подкрепить свой риторику конкретными действиями, направленными, прежде всего, на укрепление институционального сотрудничества в рамках региональных форумов (АСЕАН и других) и разрешение приграничных вопросов.
Важно подчеркнуть, что подобная «идея невмешательства», пропагандируемая Китаем, совпадает с явным укреплением интервенционистских идей в руководстве США.
Более того, Китай создал идеологический прецедент для соседних государств со схожей спецификой. А именно, было на практике доказано, что развитой капитализм вовсе не нуждается в либеральной демократии как его политической основы. При этом, не факт, что гипотетическое внедрение в Китае «либерально-демократических» основ повлечет за собой положительные результаты, а как раз наоборот, принимая во внимание, к примеру, масштабность националистических настроений в китайском обществе, возможные риски и угрозы как для данного государства, так и региона в целом.

Стратегические дилеммы Китая
Основная стратегическая дилемма для Китая заключается в том, сможет ли он стать системообразующей региональной и глобальной силой, попытавшись вытеснить традиционных акторов, прежде всего США.
По мнению Ричарда Армитэджа, одного из крупнейших экспертов-синологов, Китай оперирует, прежде всего, одной главной целью, которая заключается в постепенном аккумулировании силы и влияния. Другими словами, если у китайского руководства действительно существует стратегическая задача, в том числе в контексте обеспечения безопасности, то она сфокусирована на дальнейшем развитии совокупной национальной мощи, и дальнейшем продвижении собственных позиций в Азии и мире в качестве системообразующего актора.
В принципе, наблюдаемые тенденции подтверждают, что Китай продолжает усиливаться с точки зрения его совокупной национальной мощи и все больше намерен, и главное, в состоянии, продвигать свои национальные интересы через целенаправленное использование собственной силы (в данном случае в термин «сила» не вкладывается какой-либо негативный оттенок).
Однако то, что не может быть полностью исследовано или оценено, так это отдельные компоненты китайской глобальной стратегии. Этот вывод является следствием как табу, преднамеренного «камуфлирования», так отражением того факта, что Китай до сих пор не обладает проработанной в частностях долгосрочной стратегией. Парадокс заключается и в том, что официальный Пекин активно старается завуалировать вероятные цели развития и собственные долгосрочные интересы, которые могут быть определены сторонним наблюдателем очень и очень поверхностно.
Тем не менее, не вызывает сомнений, что Китай стремится проецировать усиливающуюся мощь и влияние, даже если он не обладает сформированными взглядами на то, к чему подобное расширение влияния может привести. Основополагающий вопрос в отношении Китая и его намерений заключается в том, что в дальнейшем возможные вызовы и проблемы могут быть непредсказуемыми и неподъемными для китайского руководства.
Однако, анализируя основные элементы стратегии развития государства, как минимум те, которые видимы для «внешнего» наблюдателя (итоги партийных конгрессов и т.п.), можно констатировать, что Китай будет стремиться воздерживаться от активного разрешения основных дилемм как минимум до 2020 года. То есть в течение данного временного отрезка Китай будет сосредоточен на использовании сложившейся благоприятной ситуации для ускоренного повышения экономического потенциала и укрепления политической стабильности внутри государства и общества.
К примеру, согласно 11-му пятилетнему плану (2006-2010 годы), одобренному Национальным Народным Конгрессом в марте 2005 года, ожидается удвоение китайского ВВП к 2010 году, с целью его последующего доведения до $4 трлн к 2020 году. Причем интересно, что согласно данным ряда оценок ВВП Китая на основе паритетной покупательной способности, он уже сейчас составляет ориентировочно $9,7 трлн, уступая только американскому.
В то же время это не относится к важнейшей проблеме – вопросу о будущем Тайваня, где Китай в случае необходимости будет использовать весь имеющийся комплекс средств давления, прежде всего военно-политических. Исключением в этом контексте могут стать и вероятные угрозы, способные поставить под вопрос жизнеспособность государства и режима, причем в последнем случае применение крайних способов противодействия наиболее вероятно.
Безусловно, Китай уже сейчас оказывает серьезное экономическое влияние в глобальном масштабе, являясь, наряду с США, и, с большими оговорками, Россией, ведущей военной и политической державой в Азии. Однако его вес и влияние могут стать гораздо мощнее в случае, если китайское руководство решится на продвижение своих интересов с использованием глобальных «силовых» методов, причем не только и не столько военно-политического характера.
Китайские лидеры после Мао Цзэдуна в целом избегали подобного подхода. Оставляя приоритеты за разрешением широкого круга внутренних экономических, политических и социальных проблем, китайское руководство делает акценты или, по крайней мере, пытается создать видимость, на поддержании внутренней стабильности, экономического «процветания», которые необходимы для сохранения монополии КПК на власть. В отличие от мессианской стратегии и зачастую провокационного поведения Мао Цзэдуна, реформаторы, начиная с Дэн Сяопина, стараются воспринимать мировые и региональные процессы «как они есть», используя доступные опции для построения с течением времени более сильной совокупной национальной мощи.
В то время как потенциал Китая возрастает, его руководство будет все активнее закреплять за собой ведущие позиции в глобальном масштабе.
Стоит задаться вопросом – является ли Китай более принципиальным, более этическим, менее националистическим, либо менее обеспокоенным о своем выживании, чем, к примеру, Западные державы?
Принимая во внимание постоянно растущую экономику и прогрессирующие военные возможности, ряд экспертов согласны с тем мнением, что Китай является растущей державой, которая вряд ли поведет себя иначе, чем другие акторы в течение истории.
Структуры межгосударственных отношений и безопасности в Азии, западные либеральные ценности и модели поведения, либеральный мировой порядок – вот та международная система, в которую «интегрируют» Китай. Но вряд ли Китай хочет быть составной частью международной политической системы, которая не соответствует ни его амбициям, ни его собственному восприятию ценностей, и иерархизированной общественной матрице. В реальности Китай, будучи объективно ревизионистской державой, старается приблизиться к возможности восстановления Синоцентричной системы, речь о которой пойдет несколько ниже.
Показательно, что конфликт между супердержавами, по крайней мере в своей открытой форме, перестал быть составной частью миросистемы с окончанием Холодной войны, проявляясь лишь косвенно через локальные конфликты и «борьбу с терроризмом». Однако если нечто подобное будет воплощаться в жизнь, в данном случае на примере Китая, то глобальные отношения ждут кардинальные подвижки.
Многие эксперты, особенно на Западе, рассматривают действия, принципы и цели Китая через призму собственного восприятия, так называемое «зеркальное восприятие». Однако необходимо учитывать, что Китай и его руководство в большинстве случаев обладает своим уникальным подходом к тем или иным проблемам, своей шкалой эффективности действий, собственными сценариями, которые в целом очень трудно оценить правильно.
Важно понять, что в действительности китайская стратегическая «культура» является производной взаимодействия трех составляющих, а именно конфуцианства вкупе с историческими стратигемами, концептов Realpolitik, и марксистско-маоистской доктрины. Ключевым результатом этого является «Культ обороны», в рамках которого китайская правящая элита воспринимает стратегические традиции своего государства как пацифистские, неэкспансионистские, и явно оборонные, в то же время определяя любое возможное использование собственной силы, включая наступательные и превентивные операции в качестве оборонных по своей сути. Интересна именно эта крайняя степень восприятия китайцами собственной цивилизации как уникально пацифистской, полностью отличной от других стратегических традиций мира.
Показательно, что в отличие от официальной риторики, политические и военные лидеры Китая видят угрозы и вызовы везде. Полный смысл этой «осадной ментальности» Китая, ее влияния на процесс выработки и внедрения решений, не оценивается должным образом и зачастую не воспринимается вовсе. В то же время подобные принципы результируются в восприятии китайской элитой большого числа как внешних, так и внутренних процессов в качестве сущностно опасных.
Согласно теории реализма, в то время как потенциал государства возрастает, его лидеры стремятся определять собственные интересы более масштабно и искать большую степень влияния на те процессы, в которые оно вовлечено.
При этом, однако, слабый актор, в данном случае Китай, будет стараться соблюдать, или как минимум имитировать соблюдение, существующей структуры и правил международных отношений только до тех пор, пока указанный актор получает так или иначе выгоду.
Не важно, заключается ли эта выгода в сохранении условий для стабильного развития, или, допустим, в нейтрализации возможностей открытого конфликта с ведущими государствами миросистемы. Когда же ранее слабый актор становится достаточно сильным, его приверженность к соблюдению всего комплекса отношений будет уменьшаться в сторону унилатерализма. Иначе говоря, главная цель любой великой державы – максимизировать свою долю мирового влияния и, по возможности, доминировать над всей системой.
Показательно, что в январе 2005 года генерал-лейтенант Лю Яжоу, будучи заместителем политического комиссара ВВС НОАК, заявил следующее: «когда нация достигает достаточного уровня силы, она обязательно начинает использовать принципы гегемонии. Единственная цель державы заключается в достижении еще большего влияния… География есть судьба – когда государство начинает укрепляться, оно должно, прежде всего, достичь непобедимого статуса». Заявления, подобные этому, хотя и не всегда отражают точку зрения высшего руководства Китая, но, тем не менее, проливает свет на то, как влиятельные военные мыслители характеризуют динамику экстраполяции мощи и соответствующей стратегии.
Более того, по мнению ряда китайских экспертов, к 2020-30 годам, возникнут ряд глубоких кризисов в отношениях между основными акторами миросистемы. Как следствие для Китая наиболее благоприятной опцией является необходимость использования принципа Дэн Сяопина - «скрывать способности, выбирая время» (tao guangjang hui), с тем чтобы, временно нейтрализовать «теорию китайского заговора», но примерно к 2020 году подобная политика станет неэффективной. США, а также Япония и Россия, серьезно активизируют попытки по сдерживанию Китая.
По мнению ведущих китайских экспертов, к этому времени должна быть «построена «Великая стена», которая сможет выдержать это наводнение». Однако, постоянно подчеркивается то, что в течение оставшихся до кризиса двадцати лет, главным является недопущение вмешательства существующего гегемона в лице США в сферу жизненно важных интересов Китая.
Как следствие многие представители экспертного сообщества склоняются к вероятности появления очага нестабильности ввиду возрождения Китая. Более того, учитывая имеющиеся ставки и исторический опыт в контексте появления конфликтов, возникающих при пересечении «легитимных» интересов вовлеченных держав, результатом этого явится крупнейший военно-политический кризис – если не открытая война, к примеру, между США и Китаем, то серия тупиковых противостояний в стиле Холодной войны, которые могут продлиться десятилетия.
При этом ссылки на разницу в экономическом и военно-политическом потенциалах, как сдерживающего фактора, представляются недостаточно уместными, будучи порождением распространенной сейчас в экспертной среде теории экономического детерминизма. Учитывая, к примеру, опыт Холодной войны, СССР значительно отставал от США по целому ряду стратегических показателей, что фактически не являлось препятствием для долговременного и равного блокового противостояния. Кроме того, не стоит забывать об различных «ассиметричных» формах сдерживания и борьбы с потенциальным противником, которые активно разрабатываются в системе НОАК КНР, и которые вовсе не требуют паритета возможностей.
Ясно и то, что существуют факторы, которые зачастую превосходят по своей значимости экономическую целесообразность и вынуждают державы идти на конфликт друг с другом, зачастую даже если он противоречит их экономическим интересам. Более того, оперируя возможными сценариями развития обстановки в 2025 – 30 годах, когда Китай, в случае сохранения темпов развития, может экономически и военно-политически приблизиться к потенциалу ведущих глобальных игроков, ситуация может рассматриваться уже при использовании других знаменателей.
Как следствие, в первую очередь следует ожидать быстрого усиления военно-политического потенциала Китая, как главного признака великодержавности, под что, в сущности, и подводится мощная экономическая база. Ведь сейчас даже на стратегическом уровне Китай продолжает целенаправленно поддерживать лишь планку минимального сдерживания. К примеру, спустя более чем сорок лет после обретения статуса ядерной державы, Китай обладает лишь около 30 межконтинентальными баллистическими ракетами (преимущественно, устаревшие DongFeng-5/5A (CSS-4)), которые способны достичь территории потенциальных противников, находящихся в относительном отдалении.
Этот тезис подтверждается, в частности, и двузначным ежегодным ростом бюджетных ассигнований на военное строительство и реформирование НОАК, которые официально составят в 2007 году $44,98 млрд (+17,8% по сравнению с 2006 годом). По мнению представителей Департамента обороны США данная цифра занижена в 2,5-3 раза.
Китай, по всей видимости, попытается доминировать над Азией, также как США доминирует в Западном полушарии. Особенно, Китай будет стремиться радикализировать «силовой» разрыв между своим потенциалом и потенциалом своих соседей, особенно России и Японии, параллельно создавая условия для того, чтобы ни одно азиатское государство было бы способно угрожать китайским интересам.
Причем крайне маловероятно, что Китай попытается подчинить территориально или завоевать другие государства региона. Вместо этого Пекину выгодней обозначить рамки поведения основных государств региона.
Важно понять, что восприятие того, что Китай должен в определенном смысле занимать ведущее место среди соседних азиатских государств, по-прежнему остается самодостаточным и сильным как среди политической элиты, так и внутри китайского общества. Оно сохраняется, даже учитывая факт того, что формы и основы китайской «исключительности» в современный период значительно изменились.
В особенности, потеря культурного верховенства Китая и появление мощных индустриальных государств-наций результировались в усилении акцента на достижении великодержавного статуса путем экономического влияния и военно-политического давления. Однако остается неясным, в какой степени китайские надежды по возвращению регионального великодержавного статуса требуют усиления военно-политического давления на его периферию.
Вся история Китая на протяжении последних трех тысячелетий показывает, что присоединение к «Срединному царству» новых территорий происходило, за редким исключением, не столько путем военной экспансии, сколько за счет распространения ареала китайской цивилизации на сопредельные территории, формирования иерархического, Синоцентричного конфуцианского международного порядка. При этом расширение территории и усиление могущества Китая обеспечивались относительно ненасильственными действиями. Даже в периоды наибольшего расцвета этого государства для его правителей, как правило, было не столько важно реальное господство над той или иной территорией, даже формально входившей в состав китайской империи, сколько демонстрация другими странами уважения к китайскому правителю.
Следует еще раз подчеркнуть, что Китай, по всей видимости, может повести себя решительно, даже под угрозой вступить в конфликт с другими акторами.  Ведь последний отрезок китайской истории, «век унижения», который начался с Опиумных войн 1840-х годов и частично закончившийся при изгнании иностранных держав из континентального Китая после Второй мировой войны, оставил у политической элиты и китайского общества острое чувство своеобразной обиды, которое перемешивается с обостренным восприятием процессов и явлений, связанных с национальной гордостью и престижем. Как следствие, восприятие возможных угроз и вызовов по периферии Китая носит исключительно гипертрофированный характер.
В результате болезненного опыта 19 – 20-го веков, современные китайские стратеги гораздо сильнее стремятся, нежели чем при других условиях, установить сферу влияния или зону контроля, которые могли бы предупредить появление подобных угроз в долгосрочной перспективе.
В то время как Китай старается адаптироваться к реалиям роста собственной мощи и обозначить модели собственного поведения при исключительно благоприятных условиях, Пекин может идеализировать раннюю эру своей славы и попытаться заново позиционировать себя в качестве ведущего актора, как минимум, дальневосточного региона.

Казахстан и Китай: потенциальные тренды
По всей видимости, акцентированное внимание Китая к Казахстану имеет долгосрочный и, одновременно, постоянно усиливающийся характер. Это обусловлено, прежде всего, комплексом внешнеполитических целей и задач, осуществляемых китайским руководством и направленных на разрешение ряда системных проблем.
В данной связи можно выделить два основных долгосрочных и взаимосвязанных фактора:
- геополитический, основная суть которого заключается в постепенной актуализации Китая как международного игрока, способного проецировать разновекторное влияние на периферийные государства через создание «прогнозируемой» синоцентричной системы региональных отношений, а также формирование условий для нивелирования стратегии сдерживания со стороны некоторых заинтересованных государств (США, Россия);
- энергетический, направленный на консолидацию и расширение маршрутов экспорта энергетического сырья, прежде всего сырой нефти и природного газа, прежде всего в контексте снижения зависимости от поставок из Персидского залива в связи с долговременных ухудшением стратегической обстановки и нейтрализации «транспортных» угроз в связи длинной маршрута и наличием в нем «узких» мест (Ормузский и Молуккский проливы).
Вероятные мотивы и политико-экономические акценты китайской стратегии, которые будут носить многоходовый и постоянно моделируемый под текущую обстановку характер, можно определить следующим образом. Стоит отметить, что дается возможный прогноз, который учитывает наиболее оптимальные долгосрочные опции для Китая, с точки зрения современного состояния процессов, баланса сил, стратегических целей развития и т.п. Однако не факт, что с течением времени будут выбраны именно они.
По всей вероятности, в видимой перспективе акценты постепенно начнут сдвигаться от экономических к политическим и геополитическим.
Первый тезис: в течение  ближайших 5-10 лет, в принципе, Пекин в отношении Астаны будет руководствоваться ограниченным набором инструментов и механизмов, оставляя приоритетным экономическое внедрение и формирование элементов экономической зависимости Казахстана от Китая. Это определяется временной ограниченностью доступных средств и возможностей, существованием более приоритетных на данном этапе внутренних проблем, неразрешенностью тайваньского вопроса, относительной сильными позициями, прежде всего, России и т.п.
Второй тезис: маловероятно, что Китай рассматривает Казахстан в качестве партнера, скорее как объект проецирования своих внешнеполитических интересов. Китай расценивает Казахстан в качестве потенциального (однако еще не сформированного) буфера, на территории которого продолжается скрытое противостояние между рядом держав, еще не достигшее своего апогея.
Третий тезис: ориентировочно к 2015-20 годам будут постепенно  активизироваться политическое давление Пекина на Казахстан и, вполне вероятно, геополитическое закрепление, масштабность которых будет зависеть, прежде всего, от степени задействования других внешних акторов.
Четвертый тезис: можно ожидать действий Китая по многоходовому вовлечению Казахстана в синоцентричную систему, в том числе через преднамеренное моделирование внутриполитических процессов в нем. В том числе вероятно достижение компромиссов с другими вовлеченными внешними акторами, прежде всего с Россией, по разделу «сфер влияния». При этом вполне вероятно, что Китай постарается актуализировать или по меньшей мере, использовать трения между Казахстаном и другими внешними акторами для достижения собственных целей.
Пятый тезис: Китай рассматривает Казахстан в качестве основополагающей части синоцентричного центральноазиатского энергетического моста в составе Казахстана, Туркменистана и Узбекистана, реализуемого с целью постепенной переориентацией энергетических поставок и выдавливания других заинтересованных внешних акторов. В случае, если Китай окончательно выберет великодержавный курс, то данная опция может стать определяющей.

PDFПечатьE-mail