Рихард Крутц: "Среди киргизов и туркмен"

размер шрифта: Aa | Aa
31.01.2008 18:28

Полуостров Мангышлак известен с незапамятных времен. О нем упоминается в рукописях как любознательных древних греков, так и скрупулезных персидских историков и неутомимых арабских путешественников. Немало было написано о местной природе и людях, населявших эти необычные края, и в более поздние времена в средневекой Европе.

Но особый интерес в мире Мангышлак начал вызывать после того, как Средняя Азия стала колонией Российской империи. Тогда сюда потянулись люди самых разных профессий - военные, торговцы, инженеры и ученые. Среди последних оказался и немецкий этнограф Рихард Крутц, который побывал в этом крае в начале ХХ столетия. О своем путешествии впоследствии он написал книгу «Среди киргизов и туркмен». Сегодня имя этого ученого-путешественника, побывавшего во многих экзотических странах мира, мало знакомо как широкой аудитории, так и среди маститых специалистов. Разыскать любую важную информацию о жизни и деятельности Рихарда Крутца сложно даже в глобальной сети. 
Редакция нашего журнала знакомит своих читателей с  записями из дневника Рихарда Крутца, в которых описаны природа полуострова и быт кочевников, населявших в недалеком прошлом Мангышлак. Особенно интересно будет узнать о нравах и обычаях этих людей, потому что природные богатства края, благодаря которым Западный Казахстан сегодня вызывает огромный интерес во всем мире, являются лишь ключом к дальнейшему процветанию их современных потомков. 

На Мангышлаке

Из Астрахани тендер доставляет едущих на Каспий в восемь часов к девяти-футовому рейду, плавучему городу из старых барж, где пассажиры пересаживаются на пароходы, плывущие в Баку или Красноводск. Через двенадцать-тринадцать часов пути показывается северозападная оконечность полуострова Мангышлак, плоскогорие с отвесными стенами и крутизнами, на краю которого белый маяк указывает судну фарватер.
У самого полуострова мы сворачиваем к югу и входим в гавань небольшого поселения – Николаевского, возникшего благодаря развившемуся по этим берегам рыболовному промыслу. Рыболовство в этих местах ввели уже издавна туркмены, и еще до последнего времени здесь были в ходу примитивные костяные рыболовные крючки, а затем и железные домашнего производства. В настоящее время в руках русских здешнее рыболовство развивается в доходную статью вывоза, хотя два летних месяца, во время которых улов запрещен, и четыре месяца зимних холодов уменьшают наполовину время занятия этим промыслом.
Жаркая, пыльная дорога ведет от пристани мимо двух небольших соленых озер, которые при тихой погоде кажутся темно-синими, при ветре же, благодаря, как полагают, изобилию в них инфузорий, принимают удивительную темно-розовую окраску; озера эти доставляют столовую соль населению и рассол для рыбного промысла. Соль просто выгребается со дна, сбрасывается кучами и затем увозится. Кроме того, местное население пользуется этими озерами также и для целебных целей: здесь устроены примитивные купальни, где соединенным действием концентрированного раствора соли и интенсивных солнечных лучей лечат от ревматизма.

С форта Александровский открывается великолепный вид на Каспий, который в часы захода может вознаградить за целый день ожидания. Здесь я впервые убедился, что море действительно может быть пурпурным.
На южном своем конце улица переходит в проезжую дорогу, которая расходится в две стороны. Одна сворачивает к юго-востоку в степь, другая вьется между морем и краем плато то по ровной, то узкой, покрытой галечником, то широкой песчаной местности, взбирается затем вверх на плато и сливается с первой.
Почва всюду состоит из очень мягкого известняка, который, распиленный на куски, употребляется в форту как строительный материал. В степи под влиянием дождя и ветра он местами выступает на поверхность мощными залежами; здесь колеса арб и телег, поддерживающих сношения с фортом и Киндерли, врезали в него глубокие, гладкие, как от ножа, борозды. По краям плато, благодаря атмосферным влияниям, известняк размыт в причудливые формы и образует пещеры, ямы, дыры и ходы, которые, нагромождаясь местами в виде террас, превращаются, благодаря сохранившимся наружным стенам, в целые галереи, поддерживаемые колоннами и пилястрами.
Величие этих образований выразилось в легендах. Сын моего киргизского (казахского. – Прим. ред.) проводника, интеллигентный юноша, посещавший шесть лет русскую школу в Асхабаде (Ашгабаде. – Прим. ред.), предложил показать недалеко от своего аула пещеру, которая будто бы не имеет конца и в которую никогда еще не  проникал ни один киргиз и ни за что на это не решился бы. В этой пещере живет змея такой величины, как те большие змеи, что едят людей, и у этой змеи огромные сокровища. Есть там еще большой глубокий колодец, самый большой и глубокий из всех колодцев; из этого колодца по временам дует такой ураган, что ни один человек не может тогда пройти мимо пещеры. Мы захватили спички и свечи из моего багажа и отправились верхом. На половине подъема по выветрившейся стене долины мы достигли входа в пещеру; я отправился вперед, за мной следовал киргиз, довольный своим маленьким приключением, но не совсем свободный от страха, навеянного бабушкиными сказками. Пред нами был узкий ход, пол которого шел сначало ровно и прямо, а затем стал извиваться и вести вверх, то под наклоном, то ступенями; местами же он вдруг круто сворачивал вниз, заставляя нас все время скользить и карабкаться. Густой мучнистый слой из распавшихся горных пород покрывал его. Несколько раз, когда мы думали, что достигли уже конца, ход вел дальше круто вверх в виде дымовой трубы, и мы на четвереньках ползли дальше. Наконец, сверху в пещеру проник луч света, и я увидел, что верхний конец «дымохода» пересекался высокою продольною трещиною и, таким образом, сообщался с внешним миром.
Итак, здесь мы имели дело с продуктом грандиозного размывания. При этом находили себе отчасти подтверждение фантастических рассказов, поскольку через продольную трещину ветер свободно проникал в этот подземный лабиринт и затем вырывался вперед со свистом и ревом, наводившим страх на людей. Нужно к этому прибавить еще отдававшийся от стен узких ходов шум крыльев и крик птиц, свивших себе здесь гнезда, действительные происшествия со змеями, играющими вообще большую роль в сказках и суевериях киргизов, народную молву, которая все разукрашивала, устную передачу от поколения к поколению. Легенда живет и по сей день, и едва ли мое открытие разрушит ее.
Когда мы ехали обратно, молодой киргиз с гордостью заявил мне о своей радости, что побывал в пещере, в которую до того не ступала нога человека, и теперь он знает, что пещера имеет конец, но что дома он все-таки расскажет, как видел большую змею. При этом он скромно сознался, что один и без света он все же не пошел бы туда. Немного погодя он заметил почти робко, с трогательно-прекрасным инстинктом сожаления об утерянном детском веровании: « А ведь жалко, собственно, что мы нашли конец пещеры». Дома он действительно рассказал, что видел змею. Все ему поверили и усердно ухватились за эту историю; одна девочка стала утверждать, что год тому назад один ребенок видел там золотые вещи, но, возвращаясь, уже не нашел их больше; другая с блеском в глазах рассказывала, как еще недавно один человек хотел взять из пещеры покрывала и халаты, но не мог туда войти. Старик, слушая ее, качал при этом головой, говоря, что сокровища принадлежат змее, и она никого к ним не подпускает. Если бы мой юноша вздумал рассказать правду, что никакой змеи и никаких сокровищ он не видел, а видел конец пещеры, никто ему не поверил бы, да и сам он под конец убедил бы себя в том, что пещера, может, и на самом деле не имеет конца. Легенда же продолжала бы существовать.
Масса наваленных всюду камней доставляет материал для многочисленных сооружений, встречающихся на Мангышлаке вблизи побережья, как-то: круги, четырехугольники и помещения в виде ящиков – как остатки молитвенных мест и могильников, – зимние загоны для скота, засады птицеловов, оборонительные укрепления из времен туркмено-киргизских усобиц, дорожные столбы, разные путевые знаки и ограждения заброшенных полей. Путевые знаки представляют столбы из нагроможденных камней и должны указывать путнику на близость колодца или жилых мест. Беспорядочно набросанные камни, монотонные серые краски, бездорожье, снега, заметающие всякий след, затрудняют ориентирование в этой степи, что, естественно, привело к сооружению подобных путевых знаков. Круги, на которые указывают как на молитвенные места, в одном месте образуют более широкую и высокую кучу, долженствующую изображать род алтаря.
Такие круги насчитывают более ста лет. Назначение их – защищать священное место от детей и скота. Они имеют в диаметре около пяти метров и вмещают приблизительно пятнадцать человек. Относительно одного круга, находящегося под крепостными стенами форта, я получил очень странное объяснение: он служил будто в прежние времена основанием для палаток отдыхавших здесь караванов.
Мягкостью горных пород можно объяснить тот факт, что на скалах часто попадаются рисунки. Они встречаются в местах, служащих привалом для пастухов. Мотивы этих рисунков заимствованы из окружающей среды и являются выражением интересов художника, причем на первом плане стоит, конечно, пастушеская жизнь: овцы целиком, овечьи рога, верблюды – вот наиболее распространенные мотивы.
Внутренность Мангышлака представляет степную область, частью равнинную, частью волнистую, с широко отстоящими грядами холмов. Поэтому кажется, что находишься на плоской тарелке, края которой образуют горизонт. Иногда местность понижается и образует широкие долины, дно которых представляет рельеф холмов, остроконечных вершин и бугров, а склоны выдвигаются в виде отрогов или же отступают в виде размытых ущелий и оврагов.
Насколько глаз может видеть, тянутся вдаль эти зеленые равнины; рассеяные в нем аулы, пасущиеся стада сливаются в один общий тон: едва рисуются их силуэты, часы уходят за часами, ни малейшее изменение этой картины не балует пытливого взора. Но однообразие это лишь относительное.
Лето здесь жаркое, полуденные часы, когда ветер не приносит ни малейшей прохлады, пышут томительным зноем, солнце жарит беспощадно, а палящий воздух ослепительно реет над почвой и полон обманчивых миражей: пасущаяся лошадь кажется кибиткой, пучок травы вырастает в дерево, кучка верблюжьего помета – в скалу, а камни заброшенного кладбища превращаются в громадные города и крепости; на горизонте, как по волшебству, появляются целые острова, озера и леса и наполняют прекрасными иллюзиями душу путника, незнакомого с этими явлениями. Но удушливые полуденные часы вознаграждаются удивительными красками вечерней и утренней зари, когда небо сверкает своим великолепием, а фиолетовые тени обволакивают далекие высоты и низины.
По главным путям, по которым идет сообщение, создались настоящие дороги, как упомянутые уже дороги между фортом Александровским и Киндерли, в других же местах встречаешь едва намеченные тропы, по которым следуют всадники и кочующие аулы. Часто, однако, целыми днями не встретишь ни малейшего заметного следа какой-либо тропы, и перед путешественником простирается гладкая равнина, покрытая травою, и представляется загадкой, как можно ориентироваться в этой степи. Но туземец имеет в своем распоряжении, как и всюду в мире, особые признаки и свои личные воспоминания. Кроме того, некоторые аулы, чтобы легче отыскать свои кибитки или колодцы, устраивают на возвышениях из камней знаки, наподобие столбов. После ухода аула знаки эти оставляются на местах, часто даже удерживают свое название и служат для общего пользования, прибегают также к луне, к солнцу и звездам. Так, например, они знают северную полярную звезду, как неподвижный пункт.
Приведу здесь некоторые приметы погоды, которые мне сообщил один киргиз. Если в зимнюю ночь на ясном небе много звезд, то это указывает на теплую погоду, если их мало – на холодную. Если зимою при восходе и закате солнца рядом с ним покажутся два светлых места, то будет холодно, ветрено и пойдет снег. Если солнце и луна окружены кольцами, то будет дурная погода. После жаркого лета следует холодная зима. Если зимою на пути к колодцу лошади и верблюды веселы, прыгают и играют, то это означает дурную погоду.
Население Мангышлака состоит из киргизов и туркмен и распределяется в настоящее время так: шириною от десяти до двенадцати верст, и доходят на севере до форта Александровского; киргизы же занимают остальное, значительно большее, пространство. Но не всегда было так. По преданию здесь раньше жили монголы – воспоминание, должно быть, о кипчакском царстве Батыя, внука Чингисхана, которое простиралось от России до Аральского моря и заключало в себе Усть-Уртскую возвышенность; затем здесь поселились туркмены, пришедшие из Туркестана. Об этом я слышал следующее предание.
В Туркестане жил некогда святой, пользовавшийся большим почетом. Этому позавидовали два богатых купца, донесли на него хану, обвинив его в краже скота, и потребовали его наказания. Хан призвал к себе святого и рассказал ему, в чем его подозревают; святой спокойно ответил, что он ни в чем не виноват, можно поискать, у него ли украденная корова, пусть хан сам придет к нему с обоими купцами и все осмотрит. И с этим он отправился домой. Тем временем обвинители сами привели якобы украденную корову в дом святого. Когда хан и купцы пришли к нему, как было условлено, святой вышел к ним и предложил обвинителям пойти самим поискать корову. Они так и сделали, хан и святой остались на дворе ожидать. Купцы долго не возвращались. За ними послали слуг, но последние, вернувшись, заявили, что не нашли в доме никого, кроме двух больших собак. В то же мгновение эти животные выскочили, бросились в дом обоих богатых купцов и стали разрушать и убивать у них и во всем городе все, что им попадалось навстречу. Испуганный хан спросил святого, что делать. Этот последний ответил: «Только бегством можно спастись, весь город должен выехать, а собакам нужно кидать каждый день по молодой девушке. Только тогда остальные люди останутся в живых». Так и было сделано. Все население выехало, собаки бежали сзади, и каждое утро им бросали связанную девушку. Так прибыли беглецы в Хиву, где часть их спряталась в лесах и там осталась, другая же, большая часть, отправилась дальше, преследуемая собаками, продолжавшими получать каждый день свою жертву. Наконец они пришли к границам Мангышлака, где им пришлось перейти плоскогорье. Собаки не отставали. Тут очередь дошла до одной девушки, которую очень нежно любил ее брат. Последний не захотел расставаться с нею, и когда, по обыкновению, ее утром оставили связанной на месте стоянки, он спрятался, захватив с собою лук с пятью стрелами, и убил собак в то время, когда они бросились на свою жертву. Так освободились люди от заговора и радостные пришли на Мангышлак. Место, на котором брат, движимый любовью к сестре, совершил свой подвиг, назвали по имени стрелка и его пяти стрел «Беш-Окту-Тунгаша» («Пять-Стрел-Тунгаша»).
Какая доля исторической правды лежит в основе этой легенды, мы не беремся разбирать. Но она доказывает, что не Мангышлак, как мне рассказывали в Мерве, является колыбелью туркмен, т. е. местом монголо-тюркско-арийского смешения, давшего этот народ. Ядром последнего является продукт туркестанского оазиса, к которому присоединились в не очень значительном количестве тюркско-татарские наслоения, а арийский элемент новыми притоками из Персии не столько определился, сколько освежился, усилился, возобновился его первоначальный иранский характер. Мангышлак не является страной туркмен, а лишь туркменской колонией, если можно так выразиться, не источником жизни этого народа, а только станцией на его пути, не началом, а лишь эпизодом его истории. С таким взглядом согласуется и антропологический тип туркмена, который в своих главных чертах указывает на Бухару и таджиков, персидские же тюрко-татарские черты – приблизително равные количественно – проявляются лишь, как вкрапления. Не идет в разрезе с этим и упадок земледелия, которое туркмены принесли с собою из иранских оазисов, но которое они забросили в новой стране под гнетом неблагоприятных почвенных условий и под влиянием политических перемен. Вполне согласуется с этим взглядом и их тяготение к Хиве, которая представляет для туркмен род экономического и духовного центра.
Мангышлак был, таким образом, лишь некоторое время в исключительном владении туркменов, которые жили на севере до берегов сильно врезывающегося здесь на восток Каспийского моря.Там же были сделаны и разрозненные археологические находки; между прочим, были найдены монеты, явная ценность которых произвела впечатление даже на киргизов и послужила поводом к новым легендам. Так, например, некто видел сон, будто к нему явился старый человек с длинной бородой и предложил ему указать место, где искать золото. Он не обратил внимания на этот сон. Но сон повторился во второй и в третий раз. Тогда киргиз отправился в указанное место, стал копать и нашел плоский камень, под которым при постукивании чувствовалась пустота и где действительно оказались деньги. Или есть открытое место с большим камнем, о котором издавна ходила молва, что под ним погребен богач, и недалеко от него спрятаны его сокровища. Одному человеку приснилось, что он найдет этот клад на краю тени, бросаемой камнем. Он стал копать и действительно нашел деньги.
Сто пятьдесят лет тому назад, как рассказывают, в страну явились киргизы, победили после долгих войн туркмен и погнали их перед собою на запад и юг. Некоторые из них бежали в Астрахань, другие в Хиву и в Красноводск, часть же стянулась к побережью, а остальные принесли повинную и поселились среди новых господ. При этом столкновении киргизы были более агрессивным, более свежим тюркским народом, с более чистой кровью и физически стояли выше туркмен. Закаленные, как сталь, чистые кочевники, они взяли верх над своим изнеженным городскою культурою и кровосмешением врагом и продолжают делать это и поныне, оттесняя все больше туркмен. Правда, туркмены считают себя выше... и по нашим понятиям выглядят, несомненно, аристократичнее: высокая стройная фигура, спокойная уверенность, тонкие черты лица, более густая борода и, прежде всего, великолепные большие глаза выдают в туркмене иранца. Но в расовой борьбе все это ему не послужило ни к чему. Киргиз берет над ним верх. Там, где оба сталкиваются в степи, дело не обходится без ссоры, и туркмен всегда уступает с гордым хладнокровьем. Если бы русское правительство не внесло сюда политического умиротворения, биологический процесс на Мангышлаке уже давно, вероятно, разрешился бы окончательно.

PDFПечатьE-mail